Было время, когда сей государственный муж одним движением бровей отправлял казённый экипаж к заставе, дабы сподручнее было с супругой и чадами отбыть на южные воды, не дожидаясь дозволения начальства. За что, собственно, и поплатился: губернский прокурор лишил его высокого поста, как нерадивого приказчика, а вместе с тем отобрали у него и казённую карету, и кабинет с видом на городскую площадь.
Теперь же ютился Веня в недостроенной бане — в той самой, кою заполучил от городской управы за гроши местный купец Арбузов-Прихватов, мужчина грузный, с брюхом, коему позавидовал бы иной откормленный боров. Веня и вся его братия меж собой почтительно величали его Хозяином, а иные и вовсе боялись пуще грозы.
Но Вене сей приют был мил: здесь никто не мешал ему предаваться размышлениям о былом величии, прикладываясь к графину с мутной настойкой. Бутылок и стаканов по углам у него скопилось столько, что впору было открывать посудную лавку.
Каждое утро Веня, по привычке, являлся к дверям бывшей своей приёмной, требовал рюмку чаю, а получив от ворот поворот, брёл обратно в баню — туда, где пахло сыростью, извёсткой и несбывшимися надеждами.
Кликуши на подхвате
В банном полумраке, где коротал теперь свои дни Баклушев-Пустозвонов, его навещали нынешние соратники.
Напротив него, преданно ловя каждый вздох, восседали две особы, коим самое место было бы на подмостках ярмарочного балагана, где почтеннейшую публику потешают за два гроша.
Первая — мадам Яга Шляпкина-Завывалова, бывшая певунья и танцмейстерица, дама весьма преклонных лет, чья неутолимая жажда светского признания гнала её на всякое, даже самое пустяковое, собрание в граде. Свои увядшие таланты она нынче всецело посвятила балаганным пляскам на площадях — то ли танцам, то ли припадкам, поди разбери.
Вторая — мещанка Визгунова-Тряпкина, слободская домовладелица, особа с лужёной глоткой, томящаяся в своих хоромах от избытка дурной энергии, требовавшей немедленного скандала и выхода в свет. Мечтала она о месте гласной, как о новой шляпке, и готова была ради этого даже на битьё горшков на базарной площади.
Благоденствуя в собственных уютных усадебках, обе матроны сном и духом не ведали, каково живётся простому обывателю в тесных доходных домах, где крыши худы, а подвалы сыры. Впрочем, чужие горести их не занимали: за чашку заморского чая с калачом от Хозяина они были готовы на любые общественные экзерсисы. В граде давно и небезосновательно судачили, что сии особы состоят при купце кем-то вроде штатных кликуш для особых поручений.
Тут же, нервически теребя в потных ручках кружевной платочек, примостилась верная сподвижница купца Арбузова-Прихватова и главная надзирательница его конторы — Ираида Юшкина-Обдиралова.
— Веня-батюшка! — затараторила Визгунова-Тряпкина, поправляя фазанье перо на шляпке. — Мы к вам с поклоном! Хозяин велел справиться: готовы ли вы к грядущему гласному избранию?
Баклушев-Пустозвонов хотел было отвечать степенно, но рука предательски дрогнула, и бокал с настойкой жалобно звякнул о графин.
— Готов, матушка, готов! — воскликнул он, стараясь не глядеть на свои трясущиеся пальцы. — Вот только в списках гласных меня покуда нет. Уж вы замолвите словечко перед Хозяином...
— Замолвим, — хором заверили дамы, переглядываясь. — А вы уж нам, батюшка, ответьте: зачем вы тогда казённый экипаж к заставе отправили, не дождавшись дозволения? Ведь из-за этого вас поста и лишили, как нашкодившего кучера.
Баклушев-Пустозвонов побагровел, залпом допил бокал и с грохотом опустил его на стол.
— Не отправлял, а воспользовался по праву! — рявкнул он. — Семейство моё, мадам, святое дело! Пяти минут до отлучки оставалось! Ну, пришёл я в присутствие в последний день, ну, решил, что нечего зря сидеть. Жалованье-то я себе уже нарисовал за полный месяц — а что тут такого? В городском собрании каждый день, как месяц считать можно, ежели с умом!
— А правду говорят, что вы прямо за председательским столом... того-с... употребляли? — сощурилась Шляпкина-Завывалова, цепко глядя на графин.
— Поклёп! — взвился Баклушев-Пустозвонов. — Это не то, что вы подумали! Сия посудина — для сугреву, от простуды! А что до бокалов — так я их для уважаемых особ держу!
— А в углу-то, батюшка, что за батарея? — не унималась Яга, переводя цепкий взгляд с графина на груду пустых бутылок, сиротливо жавшихся в тёмном углу.
— Это... это для лечебных настоек! — засуетился Веня, пытаясь заслонить собой угол. — От ревматизма, от бессонницы, от городской скорби! Стойте, мадам, вы куда уставились? Нечего там высматривать!
Он дёрнулся было прикрыть бутылки, но задел их локтем, и те отозвались жалобным стеклянным звоном...
Хозяйский наказ
— Полно вам, сударыни, языками чесать, — вмешалась Юшкина-Обдиралова, строго поджав губы. — Хозяин велели передать, что грядут дела государственного масштаба. Слушайте и на ус мотайте.
Она извлекла из ридикюля смятую бумажку и, щурясь, зачитала:
— «В граде уже вовсю идёт великая стройка. Новые сточные коллекторы. Казённых ассигнаций отпущено без малого на три миллиарда. И весь этот золотой дождь проливается мимо нас — градоначальник отписал подряд чужим артелям! Потому надлежит вам, голубчики, шуму поднять, да поболе. Дабы управа одумалась и переписала подряд на кого следует».
Баклушев-Пустозвонов встрепенулся, как старый конь при звуке боевого рожка:
— Три миллиарда? Да за такие деньги я... я... — он осёкся, едва не опрокинув графин. — И что же нам делать?
— А то и делать, что слушать Хозяина, — отрезала Юшкина-Обдиралова.
— Велено: отныне, что бы в нашем граде ни стряслось — знай одно: виноват градоначальник! Ливень ли хляби небесные разверзнет, слякоть ли непролазная на улицах образуется — кричите, что это он тучи согнал! Снег ли по зиме на крышах пудами ляжет — вопите на всех углах, что это он, супостат, морозы напустил да сугробы растопить не изволил! Телега ли в колее ось сломает, кошка ли бродячая на заборе околеет, холера ли в слободке приключится — всё едино, исключительно его злодейских рук дело! Уразумели?
— Как не уразуметь! — заголосили Визгунова-Тряпкина со Шляпкиной-Завываловой, ловя каждое слово посланницы.
— То-то же, — изрекла Юшкина-Обдиралова. — А завтра поутру берите лихача да скачите во весь опор на набережную! Голосите там благим матом, что градоначальник своими новыми чугунными фонарями всё зелёное убранство в граде на корню извёл! И не мешкайте — репортёры из столицы вот-вот прибудут, уж я-то знаю! Надо успеть поднять шум до их приезда, чтоб им сразу было что писать!
— Уж не извольте сомневаться, — ухмыльнулась Визгунова-Тряпкина, подхватывая ридикюль. — Мы там такой спектакль закатим — весь город икать зачнёт!
И ведь было отчего так стараться: купец собирал свою ватагу не первый день, и каждого подбирал с особо-гениальным умыслом. С вожаками «красных кушаков» он давно уж по рукам ударился, и под их стягом шли в гласные его верные люди. Сколотил он под эти знамёна публику самую что ни на есть разношёрстную. В холёных ручках сей братии завалящий серп смотрелся, право слово, как на базарной свинье черкесское седло. Ни жать, ни косить они отродясь не умели, зато с подмостков грозить да попусту махать — тут они первейшие виртуозы.
Только вот незадача: после обильных возлияний ручки-то у иных «защитников» так ходуном ходят, что не ровен час — в пылу спора себе в глаз угодят, а то и соратника по кумполу приложат!
Затесалась в ряды сих «спасителей» отставная гимназическая начальница мадам Шалашникова-Верхоглядова со своей неразлучной тенью — Блудовой-Фуфаевой. Прибился к ним и Модест Токачевский-Пустопорожнев — заморский франт, чьё семейство давно уж в Северо-Американских Штатах осело, да и сам он, почитай, по полгода за океаном прохлаждается, нашего уездного духу на дух не перенося.
Не обошлось в артели и без девиц попроще: взяли в компанию Уленьку Горбушкину-Бестолкову — особу с личиком простодушным и мыслями коротенькими. В делах городских она не смыслила ровным счётом ничего, зато была покорна, аки бессловесная овечка. Велел ей Хозяин кляузу к уездному исправнику снести, дескать, грозят ей лютой расправой супостаты из городской управы, — она, не моргнув глазом, донос и накатала!
Вся эта разношёрстная братия нынче и собралась в бане, где ютился Веня, дабы обсудить последние приготовления.
— Под единым стягом идём! — возвестил он. — Хозяин отписал: заказать общие портреты, чтоб весь честной народ видел — мы не кучка, а ватага сплочённая! Одно нехорошо, кума, — он ткнул трясущимся перстом в Визгунову-Тряпкину, красовавшуюся в самой серёдке карточки, — ты тут эдак расфуфырилась, что тебе впору не в гласные, а в балаганные плясуньи записываться!
— Скажете тоже, Веня-батюшка! — фыркнула Визгунова-Тряпкина, картинно всплеснув руками и поправляя съехавшую набок шляпку с нелепым облезлым фазаньим пером. — Какой балаган! То ж самый что ни на есть парижский шик!
— Ну да леший с твоим парижским шиком! — отмахнулся Баклушев-Пустозвонов. — А ты, матушка, скажи: много ли наших в гласные-то заявлено? — обернулся он к Юшкиной-Обдираловой.
— Девятерых Хозяин пристроил под чужим стягом, — отчеканила та. — Ещё троих вольных краснобаев подрядили, да одного перебежчика из казённой партии переманили. Итого — тринадцать душ.
— Кто такой? — поинтересовался Веня, прищурившись.
— А то разорившийся торгаш Запрудилов-Молчунов. Прежде лавку держал, да прогорел в пух и прах. Теперь Хозяину по гроб жизни должен.
— А, этот! — ухмыльнулся Баклушев-Пустозвонов. — Ну, этот за три копейки куда хочешь перебежит.
На том и порешили.
А едва забрезжил рассвет, как Визгунова-Тряпкина со Шляпкиной-Завываловой уже неслись по мостовой на набережную, аки фурии из преисподней.
Фурии на набережной
По пути они прихватили с собой целую дюжину слободских кумушек да базарных торговок, дабы гвалт стоял до самых небес, в точности как Хозяин велел. Бабий легион катился по мостовой, топая башмаками и развевая пёстрые шали, словно цыганский табор, сбежавший с ярмарки. Прохожие шарахались в стороны, крестились, а иные торговки, побросав лотки, пристраивались в хвост — поглазеть, а то и поучаствовать.
— Спасите природу-матушку! — надрывалась она, закатывая глаза и театрально покачиваясь. — Ироды! Душегубы! Лес под корень извели! Всё живое погубили!
— Осиротели мы без зелёного убранства! Почём теперь дышать прикажете?
Подоспевшие столичные борзописцы, почуяв скандал, тут же принялись строчить в блокнотах. Засверкали магниевые вспышки — так, что воробьи, дремавшие на ограде, с перепугу бросились врассыпную.
Эпилог
Такие-то дела, почтенные обыватели! Покуда купец Арбузов-Прихватов, не показывая носа из своего особняка, дёргает за ниточки и расставляет послушных Петрушек на подмостках грядущего избрания, простой люд остаётся один на один со своими заботами.
А Веня Баклушев-Пустозвонов, стало быть, сызнова тянется к заветному месту, с коего его давеча выгнали взашей. И кто, скажите на милость, поручится, что сей «государственный муж», чьи трясущиеся руки не могут удержать бокала, удержит городскую казну?
Судите сами: в граде, где скандал обратился в ремесло, а кляуза — в разменную монету, где ряженые «защитники» днём надрываются о народном благе, а вечером осушают графины за счёт Хозяина, — в таком граде недолго и до беды.
Удастся ли горожанам разглядеть истинные помыслы сих ряженых радетелей прежде, чем они доберутся до заветных мест в городском собрании и подберут ключи от казённого сундука? Ответ, почтенные обыватели, зависит только от вас.
1
