В полумраке уютной горницы, где настольная светильня под зеленым номенклатурным абажуром отчаянно, но безуспешно боролась с надвигающимся сумраком, сидели две дамы.
Напротив опальной начальницы примостилась Дарья Блудова-Фуфаева — её бессменная «правая рука» и бывшая ученица. Она заглядывала покровительнице в очи с тем специфическим, влажным подобострастием верной болонки, лучшей породы для которой не сыскать ни на одной выставке. Как яростно шептались у каждого подъезда кумушки-обывательницы, Дарья была еще и верной спутницей жизни, готовой делить с начальницей и хлеб, и мытарства. В городе давно и со вкусом толковали, что этих почтенных особ связывает не только ночная проверка ученических тетрадей красными чернилами... Слухи, что они делят одну крышу над головой и ведут совместный быт, вовсе не свойственный строгим блюстительницам нравственности, давно стали притчей во языцех.
Шалашникова тяжко, с надрывом трагической актрисы, воздохнула и отодвинула остывшую чашку. Чай в ней давно превратился в мутную бурду — верный признак того, что мысли хозяйки витали далеко от кухонной утвари.
С этими словами она картинно прижала пухлую ладонь к груди — ровно туда, где, по её скромному разумению, должно было находиться сердце. Блудова-Фуфаева всплеснула ручками, отчего фаянсовая тарелка с мочёными яблоками на столе жалобно звякнула.
Дарья говорила это с такой исступленной горячностью, словно сама свято верила в каждое слово. Хотя всякий в городе знал, что гора сия была сложена из неучтенных казённых кирпичей, намертво скреплённых фиктивной сметой.
— Сказывали люди, будто к деньгам нечисто… — потупила взор Блудова-Фуфаева, которая, впрочем, знала об этом не понаслышке, ибо сама не раз носила на подпись те самые ведомости.
Дарья Блудова-Фуфаева, всё это время внимавшая с подобострастным замиранием, лишь испуганно всплеснула руками:
— Вот и я о том же! — стукнула кулаком по столу Шалашникова. Чашка подпрыгнула и едва не разбилась. — А они меня — в шею! Да ещё и сыщиков натравили, ищейки проклятые! Выкопали, понимаешь, что надзор за гимназией не вёлся, что занятия-то посещали, да не все. И что один из гимназистов, из-за этого самого недогляду, в шайку угодил. А в той шайке, сказывают, и грабежи, и мучительства, и картинки срамные показывали...
— Господи Иисусе! — перекрестилась Блудова-Фуфаева, истово и трижды, прижав ладони к щекам. — И что же теперь?
— Да как же так? — всплеснула руками Блудова-Фуфаева, в голосе которой послышались истерические нотки. — Мы же петицию составляли! И купцы подписывались, и мещане… Я сама к троим купцам ходила — слёзы лила, в ноги кланялась! Честное слово, Алена Адольфовна! А они, бессовестные, взяли да и отреклись!
— Знаю, знаю, — махнула рукой Шалашникова. — Только купцы наши — народец прожжённый, себе на уме. Они завтра подпишут, а послезавтра уж к градоначальнику в приёмную побегут докладывать, что их, мол, силой принудили да страхом запугали. У них, видишь ли, совесть купеческая — на копейку, а выгода — на целковый.
— Ах, бессовестные! Ироды! — воскликнула Блудова-Фуфаева, вытирая слезу кружевным платочком, который, по слухам, был подарен ей всё той же Шалашниковой в лучшие времена.
Шалашникова нахмурилась, погрузясь в безрадостные думы. Затем медленно поднялась, оправила юбки, расправила плечи и приникла к тёмному оконцу. В мутном, залитом дождём стекле Алена видела не отставницу, списанную за ненадобностью, как старая парта, а женщину, пылающую жаждой отмщения. И огонь этот был ярче всякого камина.
— Страшно? — обернулась Шалашникова, и очи её, доселе тусклые, полыхнули холодным, расчётливым блеском — таким, каким сверкают монеты в руках опытного кассира. — Будет лить напрасные слёзы, Дарья. Коли я столь искусно умела кружить бюджеты в пустом здании, негоже дармоедствовать моим талантам. Тащи мой выходной сюртук! Тот, что с позолоченными пуговицами — чтоб сразу видно было, с кем имеют дело!
— Да куда же вы, матушка? — вскочила Блудова-Фуфаева, роняя на пол вязанье.
Блудова-Фуфаева застыла с открытым ртом, явно переваривая услышанное, затем закивала с такой быстротой, что чепец окончательно сполз на затылок:
— Делай что хочешь, только живо! — скомандовала Шалашникова, натягивая перчатки, которые, по иронии судьбы, были куплены на те самые совместительские деньги. — Время не ждёт. Пока они там, в думе, чаи распивают да бороды свои холёные поглаживают, мы им такие думы подкинем — век не забудут! Не то что гимназию — весь город на уши поставлю!
Вместо послесловия
Так-то, граждане-обыватели, мотайте на ус! Пока государевы люди на самом верху о моральном облике хлопочут да традиционные ценности оберегают, у нас во власть метит дамочка с весьма специфическими «европейскими наклонностями».
Сама за гимназистами не углядела, зато науку перекладывать казенные бюджеты в собственный карман выучила назубок. И кто поручится, что, дорвавшись до власти, она не пустит на распыл наши с вами кошельки да дедовские устои с той же лихой удалью?
Ну а бессменная её спутница, Блудова-Фуфаева, за ней следом хоть на край света, хоть в думу, хоть в саму преисподнюю пойдет. Лишь бы казенный паек давали исправно, да чепец с головы не слетел.
2
